Клаус Дернер в начале своей книги «Гражданин и Безумие» упоминает любопытную полярность взглядов Дефо и Свифта на вопрос неразумия. Эти двое жили во времена административного отчуждения неразумия (1650-1800). Неразумием считалось не только, собственно, безумие, но также бедность, преступность, алкоголизм, неизлечимые болезни, излишняя мечтательность, и другие общественные пороки.
Отношение к неразумию со стороны общества в самом широком смысле хорошо показано в фильме «Пляж», когда шведского туриста, зараженного гангреной после нападения акулы, соплеменники перемещают подальше от своего лагеря-Эдема, чтобы его душераздирающие крики не мешали им танцевать под транс, курить травку и заниматься сексом.
Во времена Дефо и Свифта концентрационный лагерь для неразумных включал в себя работные дома и госпитали, в большинстве случаев еще объединенные с тюрьмами (кроме Бедлама в Англии и Hospital general во Франции, а также сектора частных домов для привилегированных умалишенных a la король Англии Георг III: эта категория заведений носила в то время замечтельно обескураживающее название – Mad Business).
Разумеется, Дефо и Свифт демонстрировали свои философские и политические взгляды в творчестве. С одной стороны, был рационально настроенный, созидательный Робинзон Крузо, готовый постоянно осваивать, приручать непознанную дикость своей замкнутой географии, вытесняя, тем самым, неразумные мысли (мы не берем в счет кратковременные меланхолии Крузо, носившие, скорее, болезненный характер тропической лихорадки). Если бы Робинзон задержался на острове еще на несколько лет, то, скорее всего, он построил бы там мануфактуру, а Пятницу сделал ее управляющим. Можно сказать, что в современном мире победу одержал Робинзон.
С другой стороны, мы имеем Гулливера. Гулливер – праздный наблюдатель, ничего особенно не предпринимающий. На первый взгляд кажется, что Свифт, подобно Стерну, по сути предвосхитил более позднее отношение к неразумию романтиков 19 века. Романтиков привлекала периферийность, пограничность любого опыта. Китса и Шелли вполне можно было бы встретить среди поселенцев летающего острова Лапуты, который почему-то ассоциируется у меня с линчевским фильмом «Дюна». Но Свифт посмеялся бы и над этими чудаками. Дж. Оруэлл совершенно верно когда-то назвал Свифта консервативным анархистом. Ведь его Гулливер – ментальный извращенец, находящийся над всеми концепциями и рецептами правильной и неправильной жизни. Ему малоинтересны как прогрессивные капиталистические идеи виговского Робинзона, так и пафосные мечтатели с Лапуты. Наиболее близким для Гулливера является общество гуигнгнмов – лошадей-ретрогадов, неосознанно практикующих дзен-буддизм.
Если бы можно было скрестить работы Дефо и Свифта на тему неразумия в один кентаврический роман, и поместить свифтовского Гулливера на остров Робинзона, то мы бы имели на выходе «Безумца на острове»: забавное повествование о человеке, который оказался в изоляции от всего человечества в тот период своей жизни, когда он уже разочаровался в людях и всех житейских концепциях. Вот интересно, что бы он стал делать? Сплавал бы он на затонувший корабль за динамитом, чтобы подобно «Безумному Пьеро» обмотать им свою голову и взорваться? Или он все-таки стал бы охотником за дикими козами? А.М.
